Французская элегия в переводах поэтов Пушкинской поры
«Литературная гостиная» /10-11 классы/
Автор-составитель учитель французского языка МОУ Школа № 85 Юлова Л.В.
Цель:
В рамках диалога культур ознакомить учащихся с таким явлением во французской литературе как элегия и показать интерес русских поэтов к этому жанру.
Оформление:
Портреты поэтов. Даты жизни на табличках.
Музыкальный фон (живой звук – исполнение музыкальных пьес на рояле, аудиозаписи – фоном во время чтения стихов).
Репродукции картин художников - современников поэтов.
Свечи в подсвечниках «под старину».
Литературный источник:
«Французская элегия XVIII-XIX в.в. в переводах поэтов пушкинской поры»:
Сборник /Сост. В.Э.Вацуро. – М.: Радуга, 1989.
Ведущий 1: Сегодня мы собрались в нашей литературной гостиной, чтобы поговорить о прекрасных стихах – элегиях, написанных французскими авторами и донесенных до нас современниками А.С.Пушкина.
/Звучит мелодия Ф.Листа «Утешение», на ее фоне начинается повествование./
Ведущий 2: В 17 столетии поэзия была неотъемлемой частью жизни образованного французского общества; она сопровождала французов с самого детства. Существовал даже учебник всемирной истории, где важнейшие события были зарифмованы – чтобы прочнее запомнились. Не было, казалось, такого светского человека, который не мог бы при случае сочинить изящный мадригал.
Ведущий 3: Всякое стихотворение по тогдашним нормам относилось к определенному поэтическому жанру. Сочинялись эпические поэмы, поэмы описательные, трагедии, оды, послания, стансы, мадригалы, эпиграммы… От прочих поэтических жанров французскую элегию отличают 2 особенности: отсутствие стабильной формы и разнообразие тематики.
В.1: Элегии во Франции сочинялись самые разнообразные – от коротких стихов Парни до пространных, в несколько сот строк «медитаций» Ламартина.
Элегического поэта ценят постольку, поскольку в его стихах выразилась его душа, причем, душа страдающая и сострадающая.
В.2: Элегия изначально связана с печалью, с воспоминаниями об ушедшем, с горестным ощущением потери. «Ничто так не пристало элегии, как воспоминание о том, чего уж нет, » сказал Мильвуа.
В.3: Вот свидетельство поэта Виньи, далеко не самого сентиментального из французских поэтов: «Я никогда не мог прочесть двух «Гармоний» или «Размышлений» Ламартина, не прослезившись… Святые, благодетельные слезы преклонения, восхищения и любви.»
В.1: Совершим небольшой экскурс в историю. Что это было за время? На переломе 2-х веков, после Великой французской буржуазной революции сменился духовный строй нации, меланхолия стала болезнью общества, недугом целого поколения, вырванного из привычных условий, из традиционной жизненной колеи. Наибольший успех во Франции в начале 19 столетия имели произведения, где симптомы этой социальной болезни были вскрыты настолько
ярко и сильно, что всякий читатель узнавал в книге собственные чувства. Элегия стала стихотворной формой, в которой выразились чувства жителей послереволюционной Франции – страны, измученной войнами, сменой властей, столкновениями политических или философских учений.
В.2: К началу 19 века элегия была для русской литературы не новым, а скорее старым жанром: она замкнула в 18 веке цикл своего развития. Однако сама элегия была жанром общеевропейским и довольно традиционным, в наследии 18 века было многое, что оставалось живым и в пушкинскую эпоху. Именно этот век и начинает осваивать творчество «кавалера де Парни», Эвариста Парни.
В.3: Первые известные переводы были сделаны Батюшковым и Дмитриевым в 1804 или 1805 г.г. За ними следуют Мерзляков, Жуковский, Измайлов, В.Л.Пушкин и другие. Почти все эти ранние переводчики были органически связаны с классической традицией 18 столетия.
В.4: Переводы из Парни включаются в круг оригинального творчества Батюшкова, становятся частью создаваемого им поэтического мира, в центре которого стоит человек, освобожденный от официальных пут общества, наслаждающийся поэтической праздностью, любовью, дружбой и созданиями искусства. У Батюшкова присутствует постоянно мотив «соревнования с Парни: воссозданная заново на русском языке модель должна быть совершеннее своего оригинала. Парни для него – не психолог, не автор первого «романа в элегиях», - а воплощение легкости, артистизма, духовной свободы, противостоящей тяжелым и натужным имитациям таланта. Для следующих поколений – прежде всего для лицейского Пушкина – он останется «Батюшковым – Парни».
Elégie XI Элегия
Que le bonheur arrive lentement ! Как счастье медленно приходит,
Que le bonheur s’éloigne avec vitesse ! Как скоро прочь от нас летит!
Durant le cours de ma triste jeunesse, Блажен, за ним кто не бежит,
Si j’ai vécu, ce ne fut qu’un moment. Но сам в себе его находит!
Je suis puni de ce moment d’ivresse. В печальной юности моей
L’espoir qui trompe a toujours sa douceur, Я был счастлив – одну минуту,
Et dans nos maux du moins il nous console ; Зато, увы! И горесть люту
Mais loin de moi l’illusion s’envole, Терпел от рока и людей!
Et l’espérance est morte dans mon coeur. Обман надежды нам приятен,
Ce coeur,hélas ! que le chagrin dévore... Приятен нам хоть и на час!
Ce coeur malade et surchargé d’ennui, Блажен, кому надежды глас
Dans le passé veut ressaisir encore В самом несчастьи сердцу внятен!
De son bonheur la fugitive aurore, Но прочь уже теперь бежит
Et tout les biens qu’il n’a plus aujourd’hui … Мечта, что прежде сердцу
льстила;
Надежда сердцу изменила,
И вздох за нею вслед летит!
В.5: Психолога же Парни едва ли не первым оценит Денис Давыдов, перебросивший мост от Батюшкова к Пушкину. Сам Давыдов позже невысоко ценил свои ранние элегии, находя в них зависимость от традиции 18 века, но как раз эта традиция оказалась жизнеспособной в период господства «унылой элегии». Давыдов, действительно, многое взял от нее; его любовные жалобы, выражающиеся то в негодовании, то в элегическом пассаже, опираются и на Парни, и на друга и ученика его Бертена.
Je suis assis... Сижу на берегу… Д.В. Давыдов
«Je suis assis sur le bord du torrent .
Autour de moi tout dort, et seul je veille; Сижу на берегу потока;
Je veille, en proie au soupçon dévorant : Бор дремлет в сумраке; все спит
Les vents du nord sifflent à mon oreille, вокруг, а я
Et mon épée effleure le torrent. Сижу на берегу – и мыслию далеко,
Там, там… где жизнь моя!..
« Je suis assis sur le bord du torrent. И меч в руке моей мутит струи
Fuis,jeune Isnel, ou retarde l’aurore. потока.
Ton glaive heureux, redoutable un moment,
Vainquit Ornof ; mais Eric vit encore, Сижу на берегу потока,
Et son épée effleure le torrent. Снедаем ревностью, задумчив,
молчалив…
« Je suis assis sur le bord du torrent. Не торжествуй еще, о ты,
Sera-t-il plaint de ma coupable épouse ? любимец рока!
Est-il aimé ce rival insolent ? Ты счастлив – но я жив…
Tremble, Asléga ; ma fureur est jalouse, И меч в руке моей мутит струи
Et mon épée effleure le torrent ! » потока.
Сижу на берегу потока…
Вздохнешь ли ты о нем, о друг, неверный друг?
И точно ль он любим? – Ах, эта мысль жестока!
Кипит отмщеньем дух,
И меч в руке моей мутит струи потока.
К.Н.Батюшков
Сижу на бреге шумных вод.
Все спит кругом; лишь воют рощи,
И Гелы тень во мгле ревет:
Не страшны мне призраки нощи,
Мой меч скользит по влаге вод!
Сижу на бреге ярых вод.
Страшися, враг, беги стрелою!
Ни меч, ни щит уж не спасет
Тебя с восставшею зарею…
Мой меч скользит по влаге вод!
Сижу на бреге ярых вод.
Мне ревность сердце раздирает.
Супруга, бойся! День придет,
И меч отмщенья заблистает!..
Но он скользит по влаге вод.
Сижу на бреге шумных вод.
Все спит кругом; лишь воют рощи,
Лишь Гелы тень во мгле ревет:
Не страшны мне призраки нощи,
Мой меч скользит по влаге вод!
В.6: Еще один представитель данного литературного течения Мильвуа. Он сознательно стремился расширить пределы элегии, - и эта идея была подхвачена русскими поэтами. Пушкинская эпоха редко удерживалась в пределах лирической субъективности; она охотнее оперировала объективированными образами с символическим смыслом, как, например, образ нищего гения Гомера.
В.1: Фигура «бедного поэта» появляется даже ранее у Карамзина. Теперь же в эпоху роста гражданских настроений она приобретает ярко выраженный общественный смысл. Как и во многих других случаях, первооткрывателем здесь выступает Жуковский. Вклад его в освоение французской элегии был незначителен, но его интерпретация Мильвуа легла в основание целого пласта русской «восточной» лирики, вплоть до IX «Подражания Корану» Пушкина и «Трех
пальм» Лермонтова.
La fleur Цветок (романс) В.А.Жуковский
Fleur charmante et solitaire,
Qui fut l’orgueil du vallon, Минутная краса полей,
Tes débris jonchent la terre, Цветок увядший, одинокой,
Dispersés par l’aquilon. Лишен ты прелести своей
Рукою осени жестокой.
La même faux nous moissonne ;
Nous cédons au même dieu ; Увы! нам тот же дан удел,
Une feuille t’abandonne, И тот же рок нас угнетает:
Un plaisir nous dit adieu. С тебя листочек облетел -
От нас веселье отлетает.
L’homme perdant sa chimère,
Se demande, avec douleur, Объемлет каждый день у нас
Quelle est la plus éphémère, Или мечту, иль наслажденье.
De la vie ou de la fleur ? И каждый разрушает час
Драгое сердцу заблужденье.
Смотри… очарованья нет;
Звезда надежды угасает…
Увы! кто скажет: жизнь иль цвет
Быстрее в мире исчезает?
Le fleuve d’oubli Лета
Onde fâcheuse, onde mal avisée, Е.А.Баратынский
Dont le murmure assuopit l’Elysée, Душ холодных упованье,
Et qui, sans choix, engloutis dans tes eaux Неприязненный ручей,
Le souvenir et des biens et des maux, Чье докучное журчанье
Усыпляет Элизей!
Retire – toi ; ta faveur inhumaine Так! достоин ты укора:
Ne sera point l’ objet de mon désir ; Для чего в твоих водах
Et je renonce à l’oubli de la peine Погибает без разбора
Qu’il faut payer par l’oubli du plaisir. Память горестей и благ?
Прочь с нещадным утешеньем!
Я минувшее люблю
И вовек утех забвеньем
Мук забвенья не куплю.
В.2.: В 1819 г. до русского читателя доходит имя Андре Шенье. За 4 – 5 лет творчество Шенье и его трагическая судьба (он погиб на плахе за участие в контрреволюционном тюремном заговоре 25 июля 1794 г., в котором на деле был замешан его брат, а не он.) прочно входят в сознание русского читающего общества. Но в 20-е годы его почти не переводят. В начале десятилетия интерпретация его творчества связана с именем лишь одного поэта, и этим поэтом был Пушкин.
* * *
Près des bords où Venise est reine de la mer,
Le gondolier nocturne au retour de Vesper
D’un léger aviron bat la vague aplanie,
Chante Renaud, Tancrède et la belle Herminie.
Il aime ses chansons, il chante sans désir,
Sans gloire, sans projets, sans craindre l’avenir ;
Il chante – et plein de Dieu, qui doucement l’anime
Sait égarer du moins sa route sur l’abime,
Comme lui, sans écho je me plains à chanter ;
Et les vers inconnus que j’aime à méditer
Adoucissent pour moi la ruote de la vie
Où de tant d’Aquilons ma voile est poursuivie.
* * *
Близ мест, где царствует Венеция златая,
Один ночной гребец, гондолой управляя,
При свете Веспера по взморию плывет,
Ринальда, Годфреда, Эрминию поет.
Он любит песнь свою, поет он для забавы,
Без дальних умыслов; не ведает ни славы,
Ни страха, ни надежд, и, тихой музы полн,
Умеет услаждать свой путь над бездной волн.
На море жизненном, где бури так жестоко
Преследуют во мгле мой парус одинокой
Как он, без отзыва утешно я пою
И тайные стихи обдумывать люблю.
В.3: Тема «Пушкин и Шенье» настолько обширна и многообразна, что должна служить отдельным разговором. Скажем только, что Александр Сергеевич не просто переводит элегии Шенье, он переосмысливает и их, и сам образ поэта. Фрагмент его стихотворения об Андре Шенье, написанного в 1825 г. был даже исключен цензурой из сборника и получил распространение с названием « На 14 декабря». Возникло политическое дело, и Пушкину пришлось давать объяснения. Это был опыт исторической элегии.
Андре Шенье
(отрывок)
Посвящено Н.Н.Раевскому
… Я зрел твоих сынов гражданскую отвагу,
Я слышал братский их обет,
Великодушную присягу
И самовластию бестрепетный ответ.
Я зрел, как их могущи волны
Все ниспровергли, увлекли,
И пламенный трибун предрек, восторга полный,
Перерождение земли…
Оковы падали. Закон,
На вольность опершись, провозгласил равенство,
И мы воскликнули: Блаженство!
О горе! О безумный сон!
Где вольность и закон? Над нами
Единый властвует топор.
Мы свергнули царей. Убийцу с палачами
Избрали мы в цари. О ужас! О позор!
Но ты, священная свобода,
Богиня чистая, нет, - не виновна ты,
В порывах бурной слепоты,
В презренном бешенстве народа,
Сокрылась ты от нас; целебный твой сосуд
Завешен пеленой кровавой;
Но ты придешь опять со мщением и славой…
В.4: Созданный Пушкиным образ глубоко вошел в поэтическое сознание современников. Предсмертный монолог поэта перед казнью, в героическом и трагическом ореоле, многократно отразится в юношеской лирике Лермонтова.
Из А.Шенье
М.Ю.Лермонтов
За дело общее, быть может, я паду
Иль жизнь в изгнании бесплодно проведу;
Быть может, клеветой лукавой пораженный,
Пред миром и тобой врагами униженный,
Я не снесу стыдом сплетаемый венец
И сам себе сыщу безвременный конец;
Но ты не обвиняй страдальца молодого,
Молю, не говори насмешливого слова.
Ужасный жребий мой твоих достоин слез,
Я много сделал зла, но больше перенес.
Пускай виновен я пред гордыми врагами,
Пускай отмстят; в душе, клянуся небесами,
Я не злодей, о нет, судьба губитель мой;
Я грудью шел вперед, я жертвовал собой;
Наскучив суетой обманчивого света,
Торжественно не мог я не сдержать обета;
Хоть много причинил я обществу вреда,
Но верен был тебе всегда, мой друг, всегда;
В уединении, среди толпы мятежной,
Я все тебя любил и все любил так нежно.
В.5: В середине 20-х годов приходит звездный час нового кумира русской публики – Альфонса Ламартина. Ламартином зачитываются в Петербургских салонах. Его медитации являлись в Россию как последнее слово новой французской поэзии, поэзии романтической. Не отказывая Ламартину в звании истинного поэта, Вяземский искал причины его успеха в нравственном состоянии общества, уставшего от политических бурь и готового погрузиться в дремоту и
самосозерцание.
Souvenir Воспоминание
En vain le jour succède au jour, П.А.Вяземский
Ils glissent sans laisser de trace ; Пусть времени полет стремится
Dans mon âme rien ne t’efface, И все с собой уносит он;
O dernier songe de l’amour ! В душе тоскующей хранится
Любви моей последний сон.
Je vois mes rapides années День каждый падает за мною,
S’accumuler derrière moi, Как, близких бурь послыша свист,
Comme le chêne autour de soi Угрюмой осени порою
Voit tomber ses feuilles fanées. Валится с дуба мертвый лист,
Уже весны моей не стало,
Mon front est blanchi par le temps ; Уже полсердца отцвело,
Mon sang refroidi coule à peine, И на лице печали жало
Semblante à cette onde qu’enchaîne Следы глубоко провело.
Le souffle glacé des autants. Но памяти волшебной силой
Еще присутствен прошлый час,
Mais ta jeune et brillante image, И образ незабвенно-милый
Que le regret vient embellir, В воображеньи не угас.
Dans mon sein ne saurait viellir : Как в день счастливой первой встречи,
Comme l’âme, elle n’a point d’âge. Небесный гость! я зрю тебя,
Мне языком любви, без речи,
Non, tu n’a pas quitté mes yeux ; Сказавший тайну бытия.
Et quand mon regard solitaire
Cessa de te voir sur la terre,
Soudain je te vis dans les cieux ...
Une feuille Листок
Arno Д.В.Давыдов
«Листок иссохший, одинокий,
- De la tige détachée, Пролетный гость степи широкой,
Pauvre feuille desséchée, Куда твой путь, голубчик мой?»
Où vas-tu ? – Je n’en sais rien. – «Как знать мне! Налетели тучи -
L’orage a frappé le chêne И дуб родимый, дуб могучий
Qui seul était mon soutien. Сломили вихрем и грозой.
De son incontestante haleine, С тех пор, игралище Борея,
Le zéphyr ou l’aquilon Не сетуя и не робея,
Depuis ce jour me promène Ношусь я, странник кочевой,
De la forêt à la plaine, Из края в край земли чужой;
De la montagne au vallon. Несусь, куда несет суровый,
Je vais où le vent me mène. Всему неизбежимый рок,
Sans me plaindre ou m’effrayer, Куда летит и лист лавровый -
Je vais où va toute chose, И легкий розовый листок!»
Où va la feuille de rose
Et la feuille de laurier. В.А.Жуковский
От дружней ветки отлученный,
Скажи, листок уединенный,
Куда летишь?.. «Не знаю сам;
Гроза разбила дуб родимый;
С тех пор, по долам, по горам
По воле случая носимый,
Стремлюсь, куда велит мне рок,
Куда на свете все стремится,
Куда и лист лавровый мчится,
И легкий розовый листок.
Листочек
В.Л.Пушкин
Куда, Листочек, ты летишь,
Иссохший, пожелтелый?
- Не знаю, - говоришь, -
Сломила буря дуб дебелый,
Который верною подпорой мне служил
И рощи красотою был.
Носимый ныне Аквилоном
Или Зефиром, я лечу,
Куда предписано мне строгим их законом,
А не туда, куда хочу,
С холма на луг, с горы в долину,
Без страха, ропота на грозную судьбину.
Всему конец! Я помню сей урок,
Для всех равно суровый;
Несусь, куда летит и гордый лист лавровый,
И розы нежныя листок.
В.6: С Ламартином окончилась активная история французской элегии 18-19 веков на русской литературной почве. Далее могло быть только воскрешение. Но это уже другая эпоха и другая история. |
